September 11th, 2013

МСТИТЕЛИ

40 лет назад 11 сентября 1973 года был убит Сальвадор Альенде





На одной из пресс-конференций Сальвадору Альенде задали вопрос, за какую идею стоит умереть. Он сказал – «за ту, без которой не стоит жить».

Слово «народ», которое он часто употреблял, было наполнено для него высшим, почти религиозным смыслом, за которым стояли глаза и лица тех, к кому от относился с бесконечным уважением и бесконечной нежностью, и он чувствовал, что его личная миссия – стать инструментом, орудием в достижении миллионами обездоленных соотечественников права на образование, культуру, человеческую жизнь. Власть, которую он искал и к которой всю жизнь стремился, была для него средством для досижения его самой большой мечты – построения в Чили общества, основанного на справедливости и уважении к ближнему.

Когда он стал президентом, многие обвиняли его в «буржуазности» и «реформизме», требуя ускорить революционный процесс и порвать с «буржуазной конституцией». Его кодекс чести не допускал возможности нарушения им конституции, соблюдать и защищать которую он поклялся, принося присягу президента. Когда в Сантьяго просвистели первые пули, многие из вчерашних «революционеров» бросились по иностранным посольствам просить политического убежища. Альенде был сделан из другого теста.

В последние месяцы его правительства в стране царил хаос. Рассекреченные и опубликованные в позапрошлом году архивы ЦРУ подтвердили все, что и так было известно. Спецслужбы США финансировали забастовки, парализовавшие чилийскую экономику и организовали серию терактов и убийств в стране. Для дестабилизации положения в стране США передавало деньги как ультраправым, так и ультралевым. И в Чили находились собственные Усамы… Так что пусть никого не удивляют через 40 лет документы о подготовке нападений США на Югославию, Афганистан и Ирак и пусть никого не коробит от старого и избитого термина «империализм». Даже североамериканский военный преступник Колин Пауэлл сказал в связи с ролью его страны в чилийских событиях что «Соединенным Штатам в этой истории совершенно нечем гордиться». Все разговоры о «вмешательстве Советского Союза» оказались ложью. Сегодня в нашем распоряжении есть архивы документов КГБ и советской военной разведки с анализом чилийской ситуации и рекомендациями для ЦК. Советского вмешательства не было. Более того, Советский Союз отказал Чили в кредите, с просьбой о котором обратилось к нему правительство Альенде в условиях падения мировых цен на медь (в те годы – главного источника доходов для чилийского государства) и усиливавшегося экономического давления со стороны США. В последние годы десятки продажных журналистов, в надежде на хорошее вознаграждение от пиночетистских фондов передлопатили тонны документации, но увы… Советский Союз в начале 70-х был слишком занят улучшением отношений с Соединенными Штатами, и чилийский эксперимент, столь мало вписывающийся в советские представления о «правильных» социалистических революциях, вовсе не являлся для СССР приоритетной темой. Кроме того, все аналитические отделы советских спецслужб совпадали в выводах об обреченности правительства Народного Единства, так как в Чили не существовало никаких реальных механизмов по защите ее «демократической революции».

К сожалению, они оказались правы.

Тысяча дней правления Альенде останутся в памяти многих как самые трудное и счастливое время их жизни. Множество детей из бедных семей впервые получили доступ к университетскому образованию, главное богатство страны – медь – было возвращено стране декретом о национализации, и все это сопровождалось невиданным ранее всплеском культурной жизни и ростом национального самосознания… Впервые в мире в Чили строилось социалистическое общество, сторонники которого победили на свободных демократических выборах – и происходило это без каких бы то ни было репрессий против инакомыслящих и без стремления установить «диктатуру пролетариата».

[Spoiler (click to open)]

Правительство Альенде было одной из немногих в истории попыток объединения очень различных между собой сил – от марксистов-ленинцев до левых христиан и социал-демократов. В правительственном блоке Народного Единства было все что угодно, кроме единства. Если компартия выступала за взвешенность и постепенность каждого шага, прекрасно понимая, что реальных рычагов власти у правительства куда меньше, чем кажется, руководство родной партии Альенде – Социалистической, одним из создателей которой являлся он сам, требовала от правительства и президента ускорения и радикализации революционного процесса. Выступавшие с зажигательными речами лидеры социалистов отталкивали от процесса благополучные средние слои и провоцировали военных. Перешедшее в оппозицию Левое Революционное Движение (МИР) занималось самозахватом предприятий и поместий, пытаясь таким образом оказать на Альенде давление и заставить его отойти от конституционного пути реформ. Улицы и площади Сантьяго превращались в поле битв между ультраправыми боевиками и студентами-сторонниками правительства. В результате саботажа с одной стороны и некомпетентности правительственных чиновников – с другой, страна переживала постоянные трудности со снабжением продуктами, и повсюду выстаивались очереди.

Чилийская олигархия и транснациональные корпорации, впервые ощутив реальную угрозу своим вечным привилегиям, в отличие от сторонников правительства, проявили завидное единство, и умело пользовались каждой из ошибок Народного Единства.

Тем не менее, популярность его правительства росла. На президентских выборах в сентябре 1970 года Альенде получил 36,6% голосов. Через два с половиной года, в марте 1973 года, на выборах в парламент, за представителей партий Народного Единства было отдано 43,9% голосов. Планы оппозиции на мирное, парламентское свержение Альенде провалились, и была сделана ставка на военный путч.

Однако, к середине 1973 года ситуация в стране сильно изменилась. Три года саботажа и провокаций, вмешательство ЦРУ и разногласия внутри партий Народного Единства, привели к нарастанию в Чили атмосферы хаоса, и правительство все больше теряло контроль над ситуацией. Его социальная база начала сужаться, а давление на него изнутри и извне усиливалось. Политические руководства партий Народного Единства не могли договориться между собой – и в то же время не позволяли Альенде действовать по собственной инициативе. Для выхода из этой ситуации стал необходим поиск компромисса со второй политической силой страны – правоцентристской Христианско-Демократической партией. Христианские демократы, возглавлявшиеся в те годы Патрисио Эйлвином, попытались с позиции силы навязать соглашение, подразумевавшее свертывание правительством программы социальных преобразований. Принять эти условие значило бы капитуляцию и отказ от целей Народного Единства. Его неприятие значило открыть двери военному вмешательству. В этой ситуации Альенде, несмотря на сопротивление значительной части сторонников и прежде всего – руководства собственной Социалистической партии, принимает трудное решение. Он готовит проведение общенационального плебисцита на вотум доверия своему правительству и в случае поражения собирается подать в отставку и созвать досрочные президентские выборы. Днем публичного заявления об этом решении выбирается вторник, 11 сентября 1973 года.

Поражение правительства Народного Единства на этом плебисците было наиболее вероятным исходом, но учитывая реалии того времени это было единственным выходом позволявшим сорвать переворот, и тем самым спасти тысячи жизней – и в то же время не отказываться от своих убежденй, идя на поводу у христианской демократии. Ставший президентом для и ради своего народа, Альенде не мог и не хотел играть чужими жизнями.

4 сентября 1973 года, перед президентским дворцом Ла-Монеда состоялась самая большая из демонстраций в поддержку правительства. На ней было более миллиона человек. Народ пришел проститься со своим президентом.

Наверное, он не раз представлял себе этот серый день 11 сентября. Низкая облачность осложняла приближавшуюся бомбардировку президентского дворца. В эфире – военные марши и первые декреты хунты. «Учитывая глубочайший социальный и моральный кризис, переживаемый страной, господин Президент Чили должен немедленно передать свои высокие полномочия представителям вооруженных сил и карабинеров… Армия, военно-морской флот, военно-воздушные силы и корпус карабинеров полны решимости…». Помощи не будет. Он, демократически избранный президент Республики Чили, первый в мире демократически избранный президент-социалист спокоен и сосредоточен.

Место президента – в президентском дворце. Вместе с ним – несколько десятков ближайших соратников, молодые ребята-добровольцы из личной охраны «ГАП» – «групо де амигос персоналес», президентская гвардия и группа следователей из МВД.

Еще восемь человек из ГАП, страшему из которых нет и тридцати, занимают позиции в здании напротив – в Министерстве Финансов. У них – легкое оружие и ни у одного из них – никакой военной подготовки. Против них – танки и авиация. Когда прозвучат первые выстрелы, двое из этих восьми бросят оружие и впадут в состояние безвольного оцепенения, которое будет прервано лишь контрольными выстрелами штурмующих. Остальные шестеро будут сражаться, стреляя по наступающим войскам из окон, а генералы-путчисты годами будут рассказывать миру басни о том, что с ними воевали тысячи вооруженных кубинцев.

В эти минуты, укрывшись в одном из дальних гарнизонов Пиночет, дает своим писклявым старушечьим голосом приказы.

Альенде отказывается от предложенного ему пуленепробиваемого жилета, потому что жилетов для других нет.

В  президентский дворец, над которым поднят президентский флаг, прорвавшись через патрули и заслоны, продолжают прибывать люди. На своем маленьком 600-м ФИАТе подъезжает похожий на подростка бывший министр правительства Анибаль Пальма, находит Альенде в его кабинете и говорит ему:

– Президент, я услышал по радио, вы сказали, что все трудящиеся должны находиться на своих рабочих местах. Поскольку я сейчас безработный, я приехал сюда попросить, чтобы мое рабочее место было здесь, рядом с вами…

– Анибаль, я знал, что вы придете, – обнимая его, отвечает Альенде.

Подходит министр образования Эдгардо Энрикес и сообщает президенту, что больше трехсот сотрудниц его министерства прибыли на работу, в нескольких десятках метров от дворца и отказываются возвращаться домой.

– Они говорят, что решили остаться, чтобы выразить вам свою верность, Президент.

С трудом справившись с эмоциями, Альенде отвечает:

– Уходите с ними, дон Эдгардо, объясните им, что я очень благодарю их, но они не должны рисковать…

Проходя через коридоры Ла Монеды, Энрикес видит журналиста Аугусто Оливареса, сидящим на корточках, неуклюже пытаясь собрать автомат. Он подходит и вздыхает.

– Плохи наши дела… Когда журналист сам собирает автомат, это значит, его некому защитить…

Один из руководителей социалистов Эрнан дель Канто прибывает в Ла-Монеду по поручению своей партии. Альенде отказывается принять его. Дождавшись подходящего момента, дель Канто сам подходит к нему:

– Президент, я пришел от имени руководства партии, чтобы спросить вас, о том что нам делать, где мы должны быть?

– Не понимаю, – отвечает Альенде.

Дель Канто, запинаясь, повторяет вопрос. Альенде раздраженно перебивает его:

– Я знаю, где мое место и что должен делать я. Никогда раньше вас не интересовало мое мнение, почему вы просите его именно сейчас? Вы, так много выступавшие и призывавшие, должны сами знать что вам делать. О том, что является моим долгом, я знал с самого начала.

Звонит телефон. На линии – адмирал Патрисио Карвахаль, требующий немедленно соединить его с президентом. Альенде подводят к телефону. Молча и спокойно склонившись над телефоном, он выслушивает предложение о самолете в случае сдачи. Когда Карвахаль заканчивает, Альенде резко как сжатая пружина выпрямляется и кричит в трубку:

– Что вы себе позволяете, продажные твари!… Засуньте ваш самолет себе в ж…! Вы разговариваете с президентом Чили! И президент избранный народом не сдается!..

Перед президентом – три его военных адьютанта, представляющие три рода вооруженных сил м армию, флот и авиацию. Их должности – символ подчинения военных гражданской власти. После нескольких секунд молчания, один из них решается:

– Президент, мы могли бы говорить с вами?…

– Я вас слушаю, – отвечает Альенде, глядя в глаза говорящему.

– Президент, позвольте передать вам обращение нашего ведомства. Военно-воздушные силы подготовили для вас ДС-6, чтобы вылететь, куда вы прикажете. Разумеется, вместе с семьей... и теми, кого посчитаете нужным взять.

– Президент, – вмешивается адъютант от флота, – Если вы проанализируете ситуацию, вы согласитесь, что бесполезно сопротивляться самолетам, танкам и пушкам. Нет смысла, Президент…

– Президент, - добавляет адъютант от армии, – Думаю, что важно, чтобы вы учитывали, что вооруженные силы едины. Это совместная акция. И зная это, вы должны понять, что любая попытка сопротивления бессмысленна.

– И есть еще одна информация, которую мне только что сообщили, Президент, – вставляет адъютант от авиации, - готовится бомбардировка Ла-Монеды.

– Это все? – спрашивает Альенде.

Ответ – молчание. Президент продолжает:

– Нет, господа, я не сдамся. Так что скажите своему командованию, что я не уйду отсюда и не сдамся. Это мой ответ. Живым я отсюда не выйду, даже если будут бомбить Ла-Монеду. И последняя пуля будет сюда, – он указывает дулом автомата на свой рот.

Опять напряженная тишина.

– Нет, президент, не может быть… – пытается что-то возразить один из них. Альенде жестом прерывает его.

Военный адьютант спрашивает:

– Что нам прикажете делать, президент?

– Уходите отсюда, я не могу вам здесь гарантировать безопасность. Возвращайтесь в свои ведомства. Это приказ.

На прощание Альенде пожимает им руки и обнимает одного из них.

Он был свободным человеком и любил жизнь больше всего на свете. Принятое им решение делало его еще более свободным. Предложение путчистов глубоко оскорбило его. Принять его значило предать самого себя и народ, поверивший в его проект демократического социализма. Принять это предложение значило бы передать свой моральный авторитет тем, у кого его никогда не было.

9:15 утра. Он садится в свое кресло и просит связать его с радио. Он прокашливается, чтобы очистить голос и начинает говорить с тем глубоким чувством покоя, которое возможно только после преодоления страха смерти. Ему 65 лет и это его последняя речь:

«Друзья мои, это моя последняя возможность обратиться к вам. Военно-воздушные силы бомбили радиостанции. «Порталес» и «Корпорасьон». В моих словах нет горечи, в них есть только разочарование и  они станут моральной карой тем, кто нарушил свою клятву... солдат Чили, командующим родами войск, самозванному адмиралу Мерино, сеньору Мендосе – генералу-холую, который еще вчера клялся в верности правительству, а сегодня назначил себя Генеральным Командующим Карабинеров.  Перед лицом всего этого мне остается сказать трудящимся одно я не уйду в отставку. Оказавшись на этом перекрестке истории, я заплачу жизнью за верность народа. И я уверен, что семена, которые мы заронили в достойное сознание тысяч и тысяч чилийцев, уже нельзя будет уничтожить.

У них есть сила. Они могут уничтожить нас. Но ни сила, ни преступления не смогут остановить социальные процессы. История принадлежит нам, и ее делают народы.

Трудящиеся моей родины! Я благодарю вас за верность, которую вы всегда проявляли, за доверие, оказанное вами человеку, который был лишь выразителем глубоких чаяний справедливости и который, поклявшись  уважать конституцию и закон, сдержал свое слово. В этот решающий момент, последний, когда я могу обратиться к вам, я хочу, чтобы вы научились на этом уроке. Иностранный капитал, империализм в союзе с реакцией создали условия, при которых вооруженные силы нарушили традицию, которой учил их Шнайдер и которую поддерживал команданте Арайя, жертвы той же группы общества, которая отсиживается сегодня по домам и ждет, когда чужие руки передадут ей власть, чтобы и дальше защищать свои доходы и привилегии.

Я обращаюсь прежде всего к простой женщине нашей земли, к крестьянке, которая верила в нас, к рабочей, которая трудилась больше, к чилийской матери, знавшей о нашей заботе о ее детях.

Я обращаюсь к вам, специалисты моей родины, специалисты-патриоты, те, кто продолжал работать вопреки саботажу предательских профсоюзов, классовых профсоюзов, защищавших привилегии, которые в капиталистическом обществе есть лишь для немногих.

Я обращаюсь к молодежи, к тем, кто с песней отдавал свой задор и дух борьбы.

Я обращаюсь к чилийцу к рабочему, крестьянину, интеллигенту, к тем, кого еще будут преследовать… потому, что в нашей стране уже давно действует фашизм, организовывавший террористические покушения, взрывавший мосты, перерезавший железнодорожное сообщение, разрушавший нефтепроводы и газопроводы, при пособническом молчании тех, чей долг был вмешаться и положить этому конец. История осудит их.

Радиостанцию «Магальянес» наверняка тоже заставят замолчать, и спокойный металл моего голоса не дойдет до вас. Не важно. Вы все равно будете слышать его. Я всегда буду рядом с вами. По крайней мере, память обо мне будет памятью о человеке достойном, сумевшим ответить верностью на верность трудящихся.

Народ должен защищаться, но не должен приносить себя в жертву. Народ не должен позволить уничтожить себя, но не должен допустить, чтобы его унижали.

Трудящиеся моей родины, я верю в Чили и ее судьбу. Другие люди переживут этот мрачный и горький час, когда к власти рвется предательство. Знайте же, что недалек тот день, когда вновь откроется широкая дорога, по которой пройдет свободный человек, чтобы строить лучшее общество.

Да здравствует Чили! Да здравствует народ! Да здравствуют трудящиеся!

Таковы мои последние слова. И я уверен моя жертва не будет напрасной. Я уверен, что она станет, по крайней мере, моральным уроком и наказанием вероломству, трусости и предательству».

Когда он замолкает, во дворце царит тишина.

– Казалось, он всю жизнь готовился к этому моменту. Он был самым цельным из всех нас и полностью контролировал ситуацию. Он оставался президентом Чили, – вспоминал впоследствии инспектор Сеоане.

– Я сидел напротив него. Когда я его слушал, у меня стоял ком в горле, я думал: «Какой великий, великий это человек». Я чувствовал такое восхищение, что хотелось плакать. Президент прощался, и в этом прощании была вся его цельность и последовательность. На наших глазах он превращался в героя. Когда он закончил, мы все встали, и наступила долгая и плотная тишина. Потом мы все вместе с ним вышли из его кабинета, – вспоминает доктор Артуро Хирон.

Президент принимает решение о том, что с ним останутся только те, кто хочет. Он предоставляет свободу действия президентской гвардии, состоявшей из карабинеров. В этот момент ему не нужны оплачиваемые защитники, уже не важны ни должности, ни чины. Честь остаться с ним во дворце – вопрос личной совести и чувства долга каждого. Карабинеры уходят, но президент приказывает им оставить оружие защитникам дворца. Потом Пиночет расскажет об «арсеналах, найденных в Ла-Монеде».

С таким же предложением он обращается и к специальной следственной бригаде из министерства внутренних дел, отвечавшей за его безопасность. Из семнадцати, шестнадцать решают остаться.

– Я остался, потому что это был мой долг. Я поклялся защищать закон, если нужно даже ценой собственной жизни. Как бы я смотрел в глаза своим детям, если бы не сделал этого? – заявил впроследствии следователь Давид Гарридо.

– Нет, мы не были героями. Мы не стремились принести себя в жертву ради политического идеала. Мы были государственными служащими, и нам было очень страшно, но мы понимали, что если бы мы покинули свой пост, это значило бы, что мы оказались никуда не годными полицейскими – вспоминает командир бригады Хуан Сеоане.

Начинается атака дворца. Танки и вертолеты начинают в упор расстреливать Ла-Монеду

– Мне выдали автомат. Помню, что я взял его в руки и стал рассматривать, не зная, что с ним делать. Он был очень тяжелым, и я не имел ни малейшего понятия, как с ним обращаться. Так что, покрутив его в руках, я оставил автомат на полу, - вспоминает доктор Артуро Хирон, бывший министр здравоохранения.

В какой-то момент Альенде исчезает из поля зрения защитников Ла-Монеды. Артуро Хирон отправляется на поиски и находит его в одном из офисов возле президентского кабинета, лежащим на полу и стреляющим из автомата в окно.

Доктор Хирон кричит ему, что-то требуя, чтобы он прекратил стрельбу и перебрался в более безопасное место, но президент не слышит. Артуро Хирон вспоминает:

– Тогда я подполз к нему сзади и схватив его за ноги стал оттаскивать его назад, вглубь кабинета. Сначала он попытался вырваться и обматерил меня, но затем, узнав меня сказал: – А, это ты, Хирончик… Видишь, все оказалось куда серьезнее, чем мы думали…

Альенде собирает всех в одном из салонов. После краткого анализа происходящего переворота, он заявляет:

– Остаться здесь должны только те, кто хочет и может участвовать в бою. Все, кто по какой либо причине не могут – должны немедленно покинуть Ла-Монеду. Единственные, кто обязан остаться – это члены моей личной охраны. Ясно? Я не хочу мучеников. Слушайте внимательно, я не хо-чу му-че-ни-ков! Сейчас я попрошу о прекращении огня на несколько минут, и вам дадут выйти.

Все смотрят на него и друг на друга. Никто не шевелится.

Альенде решает постараться убедить хотя бы женщин. Во дворце их девять, среди них – его обе дочери: Исабель и Беатрис, которая находится на восьмом месяце беременности. У Беатрис с отцом с раннего детства совершенно особые отношения. Они всегда были настолько близки, и это расставание ей кажется невозможным.

– Пожалуйста, не осложняйте мое положение, – убеждает-просит-приказывает Альенде, – вы должны уйти и должны сделать это прямо сейчас, до того как начнется бомбежка. Мы связались с команданте Бадиолой из министерства обороны, и я сейчас попрошу о прекращении огня, чтобы вы могли выйти.

– Там, снаружи, нас убьют, президент. Послушайте стрельбу, послушайте… И между тем, чтобы умереть на улице или умереть в Ла-Монеде, я хочу остаться с вами, президент, – говорит журналистка Вероника Аумада, которой двадцать пять лет, но ее длинные черные волосы делают ее моложе своего возраста.

– Нет, вы не умрете, ни снаружи, ни внутри. Вы будете жить. И вы, Вероника, помните, что вы должны написать обо всем этом. Это ваш долг. Они должны выполнить свое обещание о прекращении огня. Вы выйдете оттуда, и там вас будет ждать джип…, – президент говорит это очень серьезно, тоном, не допускающим возражений.

Президент просит доктора Хирона помочь ему убедить Беатрис. Он был когда-то ее преподавателем на медицинском факультете, и она всегда очень уважала его. Артуро Хирон пытается найти все возможные и невозможные аргументы:

– Послушай, Тати (уменьшительное от Беатрис), ты здесь станешь больше помехой, чем помощью. Подумай хоть чуть-чуть, и ты согласишься. Ты на восьмом месяце… ты должна беречь своего сына… что тебе здесь делать? Сейчас нас будут бомбить, сюда будут падать настоящие бомбы. Мы не сможем беречь тебя. Пожалуйста, уходи. Уходи с остальными женщинами. Твоему отцу нужно, чтобы ты ушла.

Беатрис продолжает молча смотреть на него.

Подходит Альенде:

– Тати, на этот раз я не прошу тебя. Я тебе приказываю. Ты должна уйти и прямо сейчас. Ты мешаешь мне делать то, что я должен. Если ты хочешь помочь мне, ты должна уйти и немедленно. Мне необходимо знать, что ты и твоя сестра вне опасности! Это мое поручение тебе – вытащить отсюда твою сестру и выйти отсюда вместе с этим человечком, который внутри тебя. Понимаешь?..

Они долго молча смотрят друг на друга. Потом он осторожно обнимает ее, обнять ее крепче не позволяет живот Беатрис. На ухо он шепчет ей еще одно задание: «Нужно рассказать миру о том, что произошло здесь. Ды должна помочь в этом, дочь». Времени не остается. Женщины бегом спускаются по лестнице и выходят.

Беатрис, любимая дочь президента, никогда так и не оправилась от этого дня и покончила с собой в 1976 году на Кубе.

Чтобы вытащить из Ла-Монеды Марсию, ассистента замминистра внутренних дел, был придуман повод – отправить ее в гараж за машиной одного из следователей. В этот момент над дворцом пронесся первый самолет, и упала первая ракета. Было 11:52. Все бросились на пол. От новых и новых ракет, разрывашихся в разных точках дворца, все здание содрогалось и не позволяло удержаться на ногах. Журналист Хоркера был совершенно бледный и не в состоянии ни думать ни действовать. Альенде подполз к нему и потрепал по плечу:

– Нам не страшно, правда? – сказал президент своему старому близкому другу.

– Страшно… нет, Президент… я просто немного испугался… и вот-вот наложу в штаны от испуга, – заплетающимся языком пытается пошутить тот.

Следователь Давид Гарридо в коридоре второго этажа слышит гул приближающегося на бреющем полете самолета. Он вспоминает:

– В каком-то детском фильме о войне говорилось, что когда бомбардировщик пролетает над тобой, нужно сосчитать до трех. Мы услышали свист бомбы, упавшей прямо над нами. Взрывная волна отбросила нас на середину лестничного проема. Когда я попытался встать, я чуть не упал назад. Я посмотрел на свои ботинки и увидел, что они остались без каблуков. Взрывная волна оторвала их.

Воздушная атака ведется без перерыва. Летчики ВВС безупречно выполняют миссию, десятки ракет попадают в цель, заставляя защитников Ла-Монеды метаться по коридорам пылающего дворца в поисках глотка свежего воздуха и спасаясь от падающих сверху конструкций. Адский грохот разрывов, пыль и дым не позволяют ориентироваться в постоянно сужающемся пространстве. Потом удается найти одну чудом уцелевшую лесницу и все садятся на нее в ожидании смерти, чуда, что начинает казаться уже одним и тем же.

– Это настоящая бойня, – говорит кто-то.

– Что будем делать?

– Мы сгорим здесь все…

– Что делать, Президент?…

Альенде подползает к столу для торжественных приемов, и ложится под него, приглашая жестом следовать за ним. Под столом дышать немного легче. Там он убеждает еще трех из присутствующих покинуть дворец. Его последняя миссия – в спасении жизней близких. С белым флагом они пробираются к выходу, но их встречают пулями. Они возвращаются.

Один из присутствующих направляется на кухню в поисках воды, открывает дверь и видит сидящего на корточках с автоматом между ног умирающего Аугусто Оливареса. Известный журналист, друг и советник президента, директор отдела прессы Национального Телевидения Аугусто Оливарес покончил с собой. Альенде подходит в молчании и не может справиться со слезами.

– Пожалуйста, почтим его память минутой молчания, – глухим голосом просит президент.

На Ла-Монеду пикируют новые самолеты. Дышать становится совершенно невозможно. Альенде принимает решение:

– Все. Теперь сдаемся. Все выходим. Предупредите всех, что все сейчас выходим. Оставьте здесь все оружие… Будем выходить по одному… Сначала выходит…

– А вы, президент?

– Я выйду последним, не волнуйтесь.

Когда все начинают спускаться по лестнице, Альенде возвращается в свой рабочий кабинет, потому что «должен взять некоторые документы». Последние из выходивших слышат, его крик: «Альенде не сдается!» и после этого звучит короткая автоматная очередь.

Сентябрь не везде осень. В Чили это весна. Но не любая весна – радость и цветение. Здесь это время боли и памяти, которые время не лечит.

Каждый год, 11 сентября мы, чилийцы и нечилийцы, живущие в этой стране, идем на центральное кладбище Сантьяго. Сначала – к мемориалу «пропавшим без вести» и казненным, а потом – к могиле Сальвадора Альенде. Нас немного, всего несколько тысяч, потому что все эти годы из этой страны целенаправленно и постоянно вытравливалась память об этом. Потому что диктатура смогла контролировать здесь не только мысли, но и чувства миллионов чилийцев, разучившихся смотреть себе в сердце и другому – в глаза. Потому что человеку, кроме высоких чувств и мыслей, присущ еще и животный страх, и 18 лет диктатуры в Чили, оказались образцовым уроком страха, который большинство жителей этой страны, к сожалению, очень хорошо усвоила. Потому что чилийский флаг на Ла-Монеде, подожженный и сожженный ракетами путчистов – не метафора, а реальность этой страны, которая не смогла больше стать той, что была до 11 сентября.

Многие из участников этих событий стали совершенно другими. Некоторые специалисты по зажигательным революционным речам, обвинявшие Альенде в буржуазном реформизме и 11 сентября спасшие свои драгоценные жизни в иностранных посольствах стали сегодня представителями и администраторами транснациональных корпораций в Чили и в дни подобных годовщин не прочь порассуждать с высоких трибун об ошибках Народного Единства и покаяться в грехах собственной юности. Некоторые другие, скопив стартовый капитал на мировых кампаниях солидарности с Чили, завели собственный бизнес и оставили темы прошлого в прошлом. Другие, некогда юные министры правительства Альенде вернулись к политической власти в составе нынешнего правительства Чили и пытаются убедить нас в возможности неолиберализма «с человеческим лицом», устало смирившись с невозможностью невозможного. Пожалуйста, сами возьмите эти два последних слова в кавычки.

Поэтому давайте вспомним в эти сентябрьские дни о Президенте Чили Сальвадоре Альенде, жизнь которого вышла за рамки любого времени, и смерть которого стала доказательством собственной невозможности. Потому что здесь, в Чили, как сказал Сарамаго, мертвые живы и живые мертвы. И первые весенние цветы, падающие сегодня на могилу Альенде и других наших павших, всегда росли и растут вдоль той самой странной дороги, по которой пройдет свободный человек, чтобы строить лучшее общество.

Олег Ясинский

promo varjag_2007 september 14, 2015 14:01 71
Buy for 300 tokens
Вы все знаете, что все годы существования моего блога мой заработок не был связан с ЖЖ. Т.е. я не была связана и не имела никаких обязательств материального характера ни перед какими политическими силами и различными группами, кроме дружеских уз и благодарности знакомым и незнакомым френдам,…
Варяг

Для 39% россиян даже словосочетание "Куликовская битва" ничего не говорит

В последние два года в нашей стране стали все чаще говорить об изучении истории. Прошлый год был объявлен Годом Истории. В нынешнем году началась подготовка единого учебника по истории для средней школы. А вскоре в печати и в Интернете развернулась дискуссия в связи с публикацией подготовительных материалов к этому учебнику. В ходе обсуждений не раз говорилось о низком уровне знаний истории в нашей стране. Из личного опыта, в том числе преподавательского, я мог в этом не раз убедиться.

Знают ли у нас историю?

"По сути – это Пиррова победа, – говорю я студентам и тут же спрашиваю их: "Кто такой Пирр?" В ответ – молчание. "Что такое "пятая колонна"? Опять тишина в аудитории. "Когда произошел поджог рейхстага?". На последний вопрос решается ответить староста курса: "Поджог рейхстага произошел, когда наши войска брали Берлин". Ответ дополняет студентка, сообщая, что в подвале горящего рейхстага прятался Гитлер, который в последний момент сумел убежать в Аргентину, "но его секретарь покончил жизнь самоубийством". О событиях 1933 г. студенты-гуманитарии явно не слыхали. Ясно, что моим студентам неведомы некоторые важные приметы прошлого, которые давно стали нарицательными понятиями и используются для характеристики современных событий.

Я решаю, что у студентов плохо с буквой "П", а поэтому пробую задавать вопросы относительно предметов, начинающихся с других букв: "Вы – москвичи, а потому знаете улицу Миклухо-Маклая и

Мичуринский проспект. Кем были Мичурин и Миклухо-Маклай?". Я вижу перед собой лишь недоуменные лица. О том, что имена многих русских ученых неизвестны нынешней молодежи, я уже знал по опросу, проведенному среди старшеклассников одного из регионов России. Они смогли назвать два десятка марок автомобилей и около полутора десятков "брендов" жевательной резинки, но вспомнили лишь двух отечественных ученых – Ломоносова и Менделеева.

Плохие знания по истории обнаруживают не только представители молодого поколения. Ещё три года назад в России ВЦИОМ провел опрос, в ходе которого были проверены знания истории населением страны всех возрастных групп. Оказалось, что на 8 вопросов по истории из программы 11-го класса смогли ответить верно лишь 2% опрошенных. Лишь 4% смогли правильно ответить на 7 вопросов. Лишь 8% дали правильные ответы на 6 вопросов. И это несмотря на то, что в стране много людей, глубоко интересующихся историей.

О том, что даже наиболее значительные события в истории нашей страны многие не знают, убедилась моя супруга, когда она в беседе со своей знакомой сказала, что она скоро поедет на Куликово поле. Услыхав это, ее знакомая расхохоталась. Очень уж смешным показалось ей слово "Куликово". Оказалось, что эта уже немолодая женщина, которая принадлежит к зажиточному слою населения и увлекается писанием икон, никогда не слышала о поле, на котором произошла великая битва. Увы, она не одинока. Опрос, проведенный в прошлом году, показал, что для 39% россиян словосочетание "Куликовская битва" ничего не говорит. Среди остальных опрошенных лишь немногие могли точно назвать время этого сражения. При этом некоторые считали, что оно произошло не то в XIX, не то в XX веке.

В этом году накануне 22 июня на улицах Москвы были проведены опросы (видео опроса по Питеру), в ходе которых многие юноши и девушки сказали, что эта дата для них ничего не говорит.

Совершенно очевидно, что люди, не знающие ничего о Куликовской битве и 22 июня, имеют весьма туманные представления об отечественной истории. Таких людей легко убедить в правоте самых фантастических измышлений о монгольском иге и нападении гитлеровской Германии на нашу страну.
Отсюда

Латынина

Осень у "болотных" вызывает обострение



Развели нас события 2011-2012 года, когда автор занял люто антиболотную позицию. Я уж сейчас не помню, вылилось ли это в неприличный и истеричный путинизм, как у какой-нибудь Бердник, но это и неважно, в тот момент де факто это и была охранительская позиция (именно в силу своей истеричности, так-то и тогда были вменяемые люди, которые скептически относились к участию левых в болотной движухе, но им хватило эстетического чувства не превратиться в мухоножек-ахтямовых - хотя сам-то я твердо убежден в том, что это участие было правильным, о чем говорит у реакция буржуйской власти, фактически посадившей товарища Удальцова, нефактически, а прямо посадившей ряд других членов "Левого фронта", ну и и разгром "ЛФ" вообще и вывод его из политического поля), потому я не удивился, когда увидел, что наш герой стал печататься в "Известиях" (кто в курсе, тот поймет, что это значит).

Ктулху_Сталин

Как сидел в лагере «пролетарий» Солженицын

Воспоминания самого Солженицына, его жены и друзей показывают, что послевоенный ГУЛАГ был относительно либеральным: зеки (во всяком случае, сам будущий писатель) имели регулярные свидания, посылки, читали книги. Их хорошо кормили. В нынешнем ФСИНе условия – куда строже.

Писатель Владимир Бушин в 2005 году в своей книге «Александр Солженицын. Гений первого плевка» собрал множество фактов о жизни этого русского писателя, нобелевского лауреата. В своей работе Бушин опирался только на факты – воспоминания самого Солженицына и его близких. Несколько глав книги посвящены пребыванию Александра Исаевича в ГУЛАГе, точнее в тюрьмах и «спецобъектах». Мы опускаем в этих отрывках из книги рассуждения Бушина о моральном облике Солженицына, и приводим только сухие факты:

«О жизни в неволе очень много говорит работа, которую приходится выполнять, её условия. В 1970 году в биографии для Нобелевского комитета он писал о своих лагерных годах: «Работал чернорабочим, каменщиком, литейшиком». А через пять лет, выступая перед большим собранием представителей американских профсоюзов в Вашингтоне, начал свою речь страстным обращением: «Братья! Братья по труду!» И опять представился как пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Американцы слушали пролетария, затаив дыхание.

Приобщение Александра Исаевича к физическому труду произошло в самом конце июля 1945 года, когда, находясь в Краснопресненском пересыльном пункте, он начал ходить на одну из пристаней Москвы-реки разгружать лес. Солженицына никто здесь не вынуждал, он признаёт: «Мы ходили на работу добровольно». Более того, «с удовольствием ходили».

Но у будущего нобелиата при первой же встрече с физическим трудом проявилась черта, которая будет сопровождать его весь срок заключения: жажда во что бы то ни стало получить начальственную или какую иную должностишку подальше от физической работы. Когда там, на пристани, нарядчик пошел вдоль строя заключенных выбрать бригадиров, сердце Александра Исаевича, по его признанию, «рвалось из-под гимнастерки: меня! меня! меня назначить!..». Но пребывание на пересылке дает возможность зачислить в его трудовой стаж пролетария лишь две недели.

Затем – Ново-Иерусалимский лагерь. Это кирпичный завод.

Застегнув на все пуговицы гимнастерку и выпятив грудь, рассказывает герой, явился он в директорский кабинет. «Офицер? – сразу заметил директор. – Чем командовали?» – «Артиллерийским дивизионом!» (соврал на ходу, батареи мне показалось мало). – «Хорошо. Будете сменным мастером глиняного карьера».

Так добыта первая должностишка. Солженицын признаётся, что, когда все работали, он «тихо отходил от своих подчиненных за высокие кручи отваленного грунта, садился на землю и замирал».

Как пишет Решетовская, цитируя его письма, на кирпичном заводе муж работал на разных работах, но метил опять попасть «на какое-нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если бы удалось».

Мечту сумел осуществить в новом лагере на Большой Калужской (в Москве), куда его перевели 4 сентября 1945 года. Здесь ещё на вахте он заявил, что по профессии нормировщик. Ему опять поверили, и благодаря выражению его лица «с прямодышашей готовностью тянуть службу» назначили, как пишет, «не нормировщиком, нет, хватай выше! – заведующим производством, т.е. старше нарядчика и всех бригадиров!»

[Spoiler (click to open)]

Увы, на этой высокой должности энергичный соискатель продержался недолго. Но дела не так уж плохи: «Послали меня не землекопом, а в бригаду маляров». Однако вскоре освободилось место помощника нормировщика. «Не теряя времени, я на другое же утро устроился помощником нормировщика, так и не научившись малярному делу». Трудна ли была новая работа? Читаем: «Нормированию я не учился, а только умножал и делил в своё удовольствие. У меня бывал и повод пойти бродить по строительству, и время посидеть».

В лагере на Калужской он находился до середины июля 1946 года, а потом – Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где пробыл до июля 1947 года. За этот годовой срок, с точки зрения наращивания пролетарского стажа, он уже совсем ничего не набрал. Почти всё время работал по специальности — математиком. «И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе», – с удовлетворением писал он жене.

С той же легкостью, с какой раньше он говорил, что командовал дивизионом, а потом назвался нормировщиком, вскоре герой объявил себя физиком-ядерщиком. Ему и на этот раз поверили!

В июле 1947 года перевели из Загорска опять в Москву, чтобы использовать как физика. Его направили в Марфинскую спецтюрьму – в научно-исследовательский институт связи. Это в Останкине.

В институте кем он только не был — то математиком, то библиотекарем, то переводчиком с немецкого (который знал не лучше ядерной физики), а то и вообще полным бездельником: опять проснулась жажда писательства, и вот признается: «Этой страсти я отдавал теперь все время, а казённую работу нагло перестал тянуть».

Условия для писательства были неплохие. Решетовская рисует их по его письмам так: «Комната, где он работает, – высокая, сводом, в ней много воздуха. Письменный стол со множеством ящиков. Рядом со столом окно, открытое круглые сутки…»

Касаясь такой важной стороны своей жизни в Марфинской спецтюрьме, как распорядок дня, Солженицын пишет, что там от него требовались, в сущности, лишь две вещи: «12 часов сидеть за письменным столом и угождать начальству». Вообще же за весь срок нигде, кроме этого места, рабочий день у него не превышал восьми часов.

Картину  дополняет Н. Решетовская: «В обеденный перерыв Саня валяется во дворе на травке или спит в общежитии. Утром и вечером гуляет под липами. А в выходные дни проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол».

Недурно устроено и место в общежитии — в просторной комнате с высоким потолком, с большим окном. Отдельная кровать (не нары), рядом — тумбочка с лампой. «До 12 часов Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт». Оперу Глюка «Орфей в аду»…

Кроме того, Марфинская спецтюрьма — это, по словам самого Солженицына, ещё и «четыреста граммов белого хлеба, а черный лежит на столах», сахар и даже сливочное масло, одним двадцать граммов, другим сорок ежедневно. Л. Копелев уточняет: за завтраком можно было получить добавку, например, пшённой каши; обед состоял из трех блюд: мясной суп, густая каша и компот или кисель; на ужин какая-нибудь запеканка. А время-то стояло самое трудное — голодные послевоенные годы…

Солженицын весь срок получал от жены и её родственников вначале еженедельные передачи, потом – ежемесячные посылки. Кое-что ему даже надоедало, и он порой привередничал в письмах: «Сухофруктов больше не надо… Особенно хочется мучного и сладкого. Всякие изделия, которые вы присылаете, – объедение». Жена послала сладкого, и вот он сообщает: «Посасываю потихоньку третий том «Войны и мира» и вместе с ним твою шоколадку…»

Страстью Солженицына в заключении стали книги. В Лубянке, например, он читает таких авторов, которых тогда, в 1945 году, и на свободе достать было почти невозможно: Мережковского, Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова:

«Библиотека Лубянки – её украшение. Книг приносят столько, сколько людей в камере. Иногда библиотекарша на чудо исполняет наши заказы!»

А в Марфинской спецтюрьме Солженицын имел возможность делать заказы даже в главной библиотеке страны — в Ленинке.

В заключении Солженицын приохотился и писать. «Тюрьма разрешила во мне способность писать, – рассказывает он о пребывании в Марфинском научно-исследовательском институте, – и этой страсти я отдавал теперь всё время, а казённую работу нагло перестал тянуть».

Свидания с родственниками проходили на Таганке, в клубе служащих тюрьмы, куда арестантов доставляли из других мест заключения. Н. Решетовская так описывает одно из них: «Подъехала никакая не «страшная машина», а небольшой автобус, из которого вышли наши мужья, вполне прилично одетые и совсем не похожие на заключенных. Тут же, ещё не войдя в клуб, каждый из них подошел к своей жене. Мы с Саней, как и все, обнялись и поцеловались и быстренько передали друг другу из рук в руки свои письма, которые таким образом избежали цензуры».

И ещё один отрывок из книги Бушина, уже не относящийся к заключению писателя, но хорошо показывающий восприятие Солженицына самого себя как мессии:

«Такой случай, имевший место под новый 1962 год. Поехал с женой из Рязани в Москву, чтобы там у Теуша спрятать свои рукописи. В праздничной электричке какой-то пьяный хулиган стал глумиться над пассажирами. Никто из мужчин не противодействовал ему: кто был стар, кто слишком осторожен. Естественно было вскочить мне — недалеко я сидел, и ряшка у меня была изрядная. Но стоял у наших ног заветный чемоданчик со всеми рукописями, и я не смел: после драки неизбежно было потянуться в милицию… Вполне была бы русская история, чтоб вот на таком хулигане оборвались бы мои хитрые нити. Итак, чтобы выполнить русский долг, надо было нерусскую выдержку иметь».
Источник

МСТИТЕЛИ

На Киевщине националисты разгромили два памятника Ленину

В Узине Киевской области ненайденные националисты сбросили с постаментов статуи и бюсты Владимира Ленина.
Акт вандализма произошел в понедельник, 9 сентября. Вандалы обмотали шею памятника металлическим тросом и с его помощью повалили монумент на землю.
Фото: maidanua.org
Вандалы повалили памятник с помощью троса.
Кроме того, был повален бюст Ленина. В результате падения откололся фрагмент лицевой части монумента.
Кто стоит за актом вандализма - пока неизвестно, но догадаться несложно.  
[Spoiler (click to open)]
Фото: maidanua.org
Кто стоит за погромом - выясняет милиция.
Как сообщалось ранее, в августе 2013 Новоград-Волынский горсовет решил демонтировать памятник Ленину на центральной площади города. Позже в Бердичеве (Житомирская область) неизвестные уничтожили голову местного памятника.
Фото: maidanua.org
Одному из памятников разбили "лицо".

Фото: maidanua.org
Памятники сбросили с постаментов.


МСТИТЕЛИ

Какой жЫр! При Сталине в ГУЛАГ были отправлены миллионы детей!

Хотя в России градус десталинизации и мифотворчества вокруг репрессий несколько сбавили, продолжает в этом плане радовать Украина. Журналисты тимошенковского ресурса порадовали новым открытием, по сравнению с которым меркнут даже шагающие чекистские мясорубки:

В нарушение Конвенции о правах ребенка (да, именно так) в СССР при Сталине в ГУЛАГе сгинули миллионы детей!


Крутой Мишка

11/9

Просматривая френдленту, сначала казалось, что никто, кроме lev_sharansky2 не вспомнил, что сегодня - главный конспирологический день в году - 11/9.

Но Сиротка с планеты Пердида не дает нам забыть об этом:



Бизнес - ничего личного :-)

МСТИТЕЛИ

11 сентября - день рождения Феликса Эдмундовича Джержинского

Спасибо генерал-майору ФСБ Валерии Ильиничне Новодворской и ее верному рыцарю Боровому, которые сообщением о том, что это КГБ взорвал башни-близнецы к юбилею Дзержинского напомнили про то, что сегодня - день рождения рыцаря революции!

Феликс Эдмундович Дзержинский - большевик, нарком, рыцарь революции, создатель ЧК, беспощадно боровшийся с врагами Советской власти, восстанавливавший страну из разрухи и спасавший бездомных детей. Но память человеческая избирательна, а потому для многих он лишь палач.



Дзержинский и дети


В своем дневнике заключенного, когда в 1908-09 гг. сидел в  Х павильоне Варшавской цитадели, Дзержинский писал: "Сегодня зашел ко мне полковник Иваненко, жандарм, с целью узнать, убежденный ли я эсдек 1, и, в случае чего, предложить мне пойти на службу к ним… Может быть, вы .разочаровались? Я спросил его, не слышал ли он когда-либо голоса совести и не чувствовал ли он хоть когда-нибудь, что защищает дурное дело... Вот в том же коридоре, в котором нахожусь я, сидит предатель — рабочий-слесарь Михаил Вольгемут, член боевой организации ППС, захваченный под Соколовом после кровавого нападения на почту, во время которого было убито шесть или семь солдат. Когда жандармы перехватили его записку к товарищам с просьбой отбить его, начальник охранки Заварзин 2 уговаривал его в течение 10 часов, обещая в награду за предательство освободить его, — и он сделался предателем. К делу было привлечено 27 человек, в том числе семнадцатилетние юноши и девушки. Я вижу его на прогулке, он ходит угрюмый, пришибленный и, насколько я смог заметить, никогда не разговаривает с товарищем по прогулке и ни с кем не перестукивается..
Где выход из ада теперешней жизни, в которой господствует волчий закон эксплуатации, гнета, насилия? Выход — в идее жизни, базирующейся на гармонии, жизни полной, охватывающей все общество, все человечество; выход — в идее социализма, идее солидарности трудящихся. Эта идея уже близится к осуществлению, народ с открытым сердцем готов ее принять. Время для этого уже настало. Нужно объединить ряды проповедников этой идеи и высоко нести знамя, чтобы народ его увидел и пошел за ним. И это в настоящее время насущнейшая из задач социал-демократии, задач той горсточки, которая уцелеет.

Социализм должен перестать быть только научным предвидением будущего. Он должен стать факелом, зажигающим в сердцах людей непреодолимую веру и энергию..."

Таким факелом, зажигающим в сердцах людей веру и энергию, стал сам Феликс Дзержинский.

Collapse )
Латынина

Божена Рынска и Малашенко напали на журналистов НТВ

Лицо гопоты российского креативного класса Божена Рынска  и ее муж Малашенко, первый директор канала НТВ, напали на журналистов НТВ, которые вняли просьбе светской львицы "Я - Божена, снимайте!".



Напомню, что на днях эта мразь написала в своем ЖЖ:

"Я всегда хорошо относилась к старикам. В отличие от детей, они меня никогда не раздражали, так как не издают мерзких звуков, а скорее, умиляли. Но сегодня я вдруг ощутила к потоку бабок-дедок страшную утробную ненависть - первый раз в моей жизни. Захотелось, чтобы почти все они поскорее отправились к праотцам. Из-за этого невымершего поколения, хавающего все говно, которое испражняет путинский телевизор, из-за этих покорных муму страдает наше поколение, - они вносят чудовищные, судьбоносные помехи в избирательный пейзаж. Доживать им осталось не так-то много, а наш век своим тупорылым голосованием реально заедают. Не должна уходящая натура влиять на жизнь цветующую и созидающую. Жестоко, но таки правда..."

Возмущенные пенсионеры обратились в правоохранительные органы.

Напомню, что Следственный комитет РФ по городу Москве уже возбуждал в отношении Божены Рынски уголовное дело по ст. 319 УК РФ (оскорбление представителя власти). Но с светского животного, как с гуся вода. Надеюсь, что теперь ее омерзительные выходки будут оценены правосудием по достоинству.

Космослава

"Боротьба" собрала главных украинофилов страны!

Вот что значит современные информационные технологии!

Не успела я доехать домой с замечательного мероприятия, устроенного организацией "Боротьба" в ознаменование 40-летия годовщины фашистского переворота в Чили, устроенного военной хунтой во главе с генералом Пиночетом с подачи ЦРУ и убийства президента Альенде, как мой муж уже был в курсе, что я обнималась с посторонними мужчинами, в частности с Максимом Равребой всея Украины!


Поэтому "во избежание", дальнейший компромат на себя публикую сама:

Смотрите и наслаждайтесь - главные украинофилы страны - Мирослава Бердник, Олесь Бузина, Андрей Манчук, Александр Чаленко, Дмирий Скворцов, Максим Равреба и другие достойные борцы за права и свободы граждан Украины! :



[Spoiler (click to open)]